dimagubin (dimagubin) wrote,
dimagubin
dimagubin

Categories:

За упокой "Медведя". - Как поднять цену своей жизни? - Жить там, где жизнь дороже!

Только что узнал от Бори Минаева, что закрылся журнал "Медведь". Я правда не знал. Википедия этого еще не знает.
Я весной написал для них, по Бориной просьбе, текст про цену жизни: от чего она зависит. Написал про то, что цена жизни каждого конкретного человека обычно есть средняя цена жизни на местном рынке. И, чтобы цену изменить, нужно либо менять место жительства, либо меняться самому, - уходить, так сказать, на внешние рынки.
Боря, получается, был последним медвединым главредом.
Он личность историческая.
Когда-то в "Комсомолке", в начале 1980-х, служили четыре товарища, звали их Боря Минаев, Леня Загальский, Паша Гутионтов, Валя Юмашев. Шахиджанян, подтаскивавший первокурсников журфака по вечерам разбирать мешки редакционной почты, давал своим ученикам такое задание: позвонив в отдел за стеной, попросить к телефону Минаева. А когда подходил Минаев, спрашивать: "Это Гутионтов?" А когда подходил Гутионтов, спрашивать: "Это Юмашев?" - ну, и так далее. Задача была отдалить момент, когда на другом конце провода озвереют, потому что у них уже розлито и стынет, а тут телефон. А в конце нужно было выдать импровизацию вроде: "Да уже по первому каналу показывают, как вы на рабочем месте водку пьете!"
Загальский давным-давно в Америке.
Юмашев большей частью в Лондоне.
Гутионтов в Союзе журналистов.
Минаев, вон, закрыл, как амбразуру, журнал "Медведь". А до этого написал книгу "Детство Левы", очень грустно-тихую и прозрачную, как закат в детстве.
Мой текст по теме майского номера - здесь.
А если лень чесать шкуру виртуального "Медведя", то вот текст в оригинале - возможно даже, с невычитанными ошибками. Да, то, что слово "ссать" употреблено там дважды, я знаю прекрасно и сам. Но не исправляю ради правды жизни.





ЖИЗНЬ ЗА ЦАРЯ



Я – весьма русский человек.



То есть, будучи настроен критически по отношению к своей нации (которая, после шести веков деспотии, рабства и, по формуле ознакомившийся с кое-какими догонами советской власти Эйнштейна, «трагедии человеческой истории, в которой убивают, чтобы не быть убитыми» - дает для критики поистине русский простор), я обладаю теми чертами, какие сам и ругаю.



Ну, например, я с легкостью переношу во внешний мир, полагая универсальным и повсеместно распространенным, тот склад жизни, который только и сложился, что в моей банке с пауками (где я – один из пауков).



Например, я с детства был уверен, что настоящий мужчина должен доказывать честь и достоинство в прямой простой драке – когда встречает против себя прямой и простой напор.



Искренне полагал.



Хотя рос болезненным, тщедушным и рано очкастым мальчиком, представляя собой плохо заточенный под драку инструмент.



А вокруг меня был город Иваново, с мешаниной параллелепипедных пятиэтажек, застилавших небо едким паром фабрик и деревянных домов «частного сектора».



Я рос во дворе, образованном пятиэтажкой и задами этого сектора, уклоняясь драк сколько возможно и невероятно страдая от уклонения (тогда мне было еще не известно слово «рефлексия»). Ни у одного ивановского мальчика, даже у последнего еврейского задроты со скрипочкой в руках – да будь он трижды будущий Кремер! – не было шанса избежать двора.



 Внутри своей компании во дворе не дрались, но две остановки влево, вправо, вверх или вниз от центра мира приводили в новый мир, где к тебе подходили цыкающие слюной мальчишки, спрашивали двадцать копеек и били морду просто за то, что ты пересек границу, отправившись в магазин «Юный техник» за пилочками для лобзика, надеясь втайне, что в продаже будут те, что на концах содержат гладкую плоскость, а не те, что по всей длине состоят из зубцов, потому что те, из сплошных зубцов, имели паскудное свойство гнуться туда-сюда при пилке фанеры.

И я дико ссал, конечно, пацанов из других миров, и презирал себя, и уклонялся, но сомнению подвергал не справедливость такого мира, а лишь собственную смелость. Однажды, в ночь под Новый год, возле моего двора из сугробов и тьмы материализовался дыхнувший сивухой детина лет эдак семнадцати. Он молча приблизился и деловито дал мне меж глаз. Очки разлетелись вдребезги, шапка взмахнула крыльями кроличьих ушей, я, захлебываясь слезами, рванул домой, и, двенадцатилетний, в истерике катался по полу, и отказался идти искать шапку даже вместе с отцом и дедом, - они потом нашли ее без меня. Худший Новый год в моей жизни. Я встретил его, упрекая и укоряя себя, принимая решение с утра 1 января накачивать мускулы, - за неимением гантелей, утюгами, как накачивал когда-то Борис Лагутин, боксер и олимпийский чемпион, о чем я вычитал в подаренной на Новый год книге «Мужчинам до 16 лет». Утюги в нашу с Лагутиным эпоху действительно были еще тяжелы.





Эта мучительная рефлексия, с неизменным самооговором, тащили меня по жизни долго (драк я не так и не смог избежать, и дрался, некрасиво выбрасывая вперед руки, чтобы защитить лицо, лет примерно до девятнадцати), пока банка с пауками не разбилась вдребезги, как мои детские очки, - от пинка Горбачева.



В новой реальности, помимо прочего, появились ночные рестораны и поездки за границу.



В Голландии я жил у своего друга Игоря Drozdov’а, который делал первые шаги к иногражданству, то есть уже щебетал щеглом на языке, вмещающем чуть не две дюжины вариаций звуков «х», начинающих царапать ухо сразу в аэропорту Скрх-х-хипхолл. В один день мы прогуливались вдоль амстердамского канала Кайзерсграхт, когда к нам подвалила группка из человек пяти страшномордых парней в прошипованных «косухах» и таких же напульсниках, с банками пива в руках. Я с тоской ощутил чувство, которое мужчины в подобных ситуациях никогда не называют вслух: не обоссаться бы. Страшномордые подвалили и что-то гаркнули. Drozdov ответил хрипяще. Они отвалили, вскинув руки в салюте: спасибо, братан! «Спросили, который час», - равнодушно сказал Игорь и, взглянув на мою физиономию, расхохотался: «Эти здесь абсолютно безопасны!»



Мы были тогда беззастенчиво, лихо бедны. Вместо одеяла Drozdov выдал мне бархатное красное знамя в имперском шитье, славящей передовиков труда. Он вывез уцененный на родине стяг, надеясь в Голландии хорошо толкануть, но тут Горби ввел в Ригу войска, и цена империи в глазах Европы упала. Перед сном Игорь рассказывал о технологии устройства местной жизни, я запомнил совет: относиться к любой трате свыше 20 долларов как к инвестиции (подняв планку до 50 долларов, я нахожу его не утратившим оценочной силы и сейчас).



Спустя лет пять Drozdov приехал в выкатившуюся из СССР Россию – главой торговой площадки голландского банка, между прочим. Ему полагались машина и дача в «Жуковке-2». Ну, а у меня жизнь тоже неслась ракетой вверх, в Питере я расселил большую коммуналку, Drozdov приехал ко мне на выходные и смотрел вместе со мной, как сквозь заклеенные скотчем битые стекла окон, на фоне подсвеченных луной облаков, проступал шпиль Петропавловки. «Тебе нужны будут декоратор и архитектор, - сказал Игорь. – Слишком большая квартира. У тебя есть вкус, но нет опыта применения вкуса. Жаль будет все испортить».



Под оперными облаками с луной мы поехали в ночной бар «Трибунал». Игорь встретил там каких-то голландцев, они заскхрипели. Я наслаждался жизнью, в которой есть все – бельгийское пиво, Петропавловка в окне, не закрывающиеся в ночи ресторации – и пропустил момент, когда в интонациях разговора что-то тяжело переменилось. К столику подвалили какие-то русские – кажется, бизнес-партнеры голландцев. Впрочем, тогда все были бизнес-партнерами. Партнеры громко и нервно говорили на дурном английском, посыпая речь, как перцем, словом fuck, и в итоге схватили Игоря за пиджак.



«Секундочку», - сказал я и, поманив официанта, шепнул ему на ухо: «Позови начальника вашей секьюрити, быстро». Я был в восторге от владения новой техникой эффективного гашения публичного конфликта, а точнее, достижения справедливости. Я далеко ушел от ивановского двора Когда нервные не секунду отодвинулись от стола, я сказал Игорю, чтобы он не волновался, что все будет улажено в лучшем виде, но Игорь кивнул нервным – «Мы отойдем на минуту!», неспешно повлек меня из-за стола, но не в туалет, а к гардеробу, где мгновенно схватил куртки и выставил меня наружу, с размаху швырнув в нутро «жигулей» застывшего в ожидании Годо бомбилы.



«Ты поступил трусливо и несправедливо, - сказал я в машине Drozdov’у. – Испортил мне вечер. Пришла бы охрана, разобралась бы. А хамов надо наказывать». – «Извини, - ответил Drozdov. – Я просто оценил риски. Наши головы против их голов. Я отвечаю за представительство банка и за деньги клиентов, а еще за свою семью. А если у этих был кастет или нож?» – «Они теперь думают, что мы позорное дрефло». – «Знаешь, если честно, мне абсолютно плевать, что эти там обо мне думают».



Я понимаю, что он говорил, как колонизатор о колонизированных, но не мог не признать, что сила логики была на стороне колонизатора (а на какую силу еще опираться, когда под рукой нет силы оружия?)



Я с того дня много-много-много чего пережил, и не пишу «много лет» только потому, что глупо измерять жизнь оборотами планеты вокруг звезды, как и оценивать жизнь деньгами, - всерьез полагая их всеобщим, то есть абсолютно на все сферы жизни распространяющимся, эквивалентом.



И, кстати, довольно многое в своей жизни забыл.



Но ивановские дворы, голландский разговор про 20 долларов и бегство из-под «Трибунала» помню хорошо.



В природе, хочется мне сказать, подводя некий промежуточный итог жизни, нет понятия справедливости, нет понятия добра и зла, нет никакой морали. Более того: в природе у жизни нет никакого смысла и, как следствие, цены.



Все оценочные категории привнесены в мироустройство исключительно человеком, и оценочных шкал – как и систем морали – количество такое, что голова кружится, как от вида неба в звездную тихую летнюю ночь. Потому что вариантов жизненного устройства на Земле бесчисленное количество. И сила мужчины не в том, чтобы биться с врагами в рамках тех координат, в которых родился, а понять границы своей географии, за пределами которой начинаются другие координаты, в которых твои враги оказываются просто несчастными сопливыми мальчишками, которых родители произвели по залету в городе Иваново, который, есть ощущение, тоже был создан по залету, как многие тяжелые несчастливые русские города.



И тогда окажется, что все эти отчаянно-пацанские «жить – Родине служить», «жизнь – Родине, честь – никому» - такая же фальшивая система, если уверовать в нее как в единственно возможную. У нас низка цена жизни и велик процент драк с поножовщиной не потому, что мало зарабатывают, много пьют или что в русской ДНК образовалась прореха, а потому, что на всех распространяется единственная система координат, при которой во главе царь, а остальные принадлежат царю, и жизни их принадлежат царю, и цену их жизням дает царь, а до кого не долетит взор царя, тому и ярлычка с самой малой ценой не приклеить, вот и живут они свой коротенький век низачем и никак, цепляясь за то, что совсем уж бессмысленно на других берегах, то есть за величие трона, деликатно прозываемого словом «Отчизна».



Сильный мужчина – не тот, кто обхватил близрастущее дерево и бьется за ветви и корни до последней капли крови и падает, бездыханный, в борьбе. Это как раз слабый, неповзрослевший мужчина. Сильный мужчина – тот, кто идет по лесу, и изучает его, а потом выходит из леса, и обнаруживает еще и поля, реки, моря, заснеженные шапки полюсов, движение планет, созвездий, Вселенную, и пытается понять их законы, и уклоняется от опасности, а понятие «справедливость» трактует исключительно в применении себя самого.



То есть наполняет свою жизнь смыслом миссии путешественника, чем придает ей цену.



Только это цена выражается не через деньги, а через объем познанной Вселенной.



Хотя это и не означает, что стоимость экспедиции – включая защитный шлем и ремни безопасности – невозможно или не нужно включать в жизненную смету, заведомо, вне цены, расценивая как инвестицию.










Subscribe

promo dimagubin march 23, 2016 11:38 39
Buy for 200 tokens
К самым важным в жизни вещам никто тебя не готовит. В СССР гигантская журнально-книжная индустрия готовила к первой любви, но она все равно случалась не с тем, не тогда и не там, - а вот уже к сексу не готовил никто. Это потом мы понимающе хмыкнем над Мариной Абрамович, в 65 лет на: «Как…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 24 comments