April 1st, 2017

На смерть Евгения Евтушенко

Где-то в конце 1980-х у Давида Самойлова в Пярну я сдуру ляпнул что-то вроде "Евтух выходит из моды, и стихи его читать невозможно". Евтушенко, кстати, написал про Самойлова в узких кругах известное: "Был я знаменитым еще в детях,// напускал величие на лобик,// а тем временем Самойлов Дэзик,// что-то там выпиливал, как лобзик.// наша знать эстрадная России// важно, снисходительно кивала// на "сороковые, роковые"// и на что-то про царя Ивана..."

Самойлов, уже принявший граммов двести, стукнул кулаком по столу и цыкнул, что Евтушенко мне никакой не "Евтух". И добавил: "От Евтушенко, может быть, останется книжечка в двадцать или в тридцать стихотворений. Но это книжечка будет жить долго". И прочитал легко:

Идут белые снеги,
как по нитке скользя.
Жить и жить бы на свете,
да, наверно, нельзя.


- Здесь весь смак в переносе ударения в "идут", - сказал я, стараясь загладить оплошность.
- Здесь смак в слове "наверно", - отрезал Самойлов.

Он оказался прав насчет стихов Евтушенко. Я до сих пор помню "Идут белые снеги", "Окно выходит в белые деревья", "Граждане, послушайте меня".

В конце советской эпохи про Евтушенко часто говорили, что он слишком моден и слишком суетлив, - и очень точно говорили. Модник обязан быть суетлив, если не хочет остаться вне моды. Евтушенко моду чувствовал естеством мальчишки, которого волна подняла наверх и который сам стал диктовать правила поведения на волне. Он любил моду. Моду на рифмы, на стадионы, на легально оппозиционную гражданственность, на Америку, на клетчатые пиджаки и прекрасные рубашки-вырвиглаз. Любовь была взаимна.

Когда мода на эстрадную поэзию в России стала сходить на нет, Евтушенко занялся другим делом, вполне великим - инвентаризацией русской поэзии ХХ века, собирая сначала постранично в "Огоньке", а потом в толстенных "Строфах века" хотя бы по строфе ото всех, кто написал хотя бы одну заслуживающую долгой жизни строфу.

А когда мода на стихи, литературу, чтение в России умерла окончательно, Евтушенко незаметно перебрался в США. Насколько я знаю, это была абсолютно личная история, но у модников не бывает случайных личных историй, - ужасно было бы остаться не нужным и осмеиваемым. А в Америке он записывал с джазовыми музыкантами диски, и его ого-го-го рубашки вызывали уважение, а не презрение, он там был со своей модностью и фриковостью свой. Можно сказать, это мода отблагодарила Евтушенко за верность. В Америке никто (бы) не написал песенку со строчкой: "Почитай Евтушенко на ночь, это очень смешно", - как написали у нас про сами-помните-кого. Хотя он теперь тоже там, где теперь Евтушенко.

В 2007-м Евтушенко пришел к нам с Дибровым в студию АТВ на запись "Временно доступен". Вот эта программа. К тому времени я сам вовсю носил рубашки вырвиглазистей, чем Евтушенко (и, в общем, до сих пор ношу). Но на съемку выбрал свою наиярчайшую, купленную как-то по случаю во Флоренции. Евтушенко было 75, но формы он не потерял. Увидев мою рубашку, он тут же прогалоппировал назад в гримерку переодеваться. То есть он, зараза, притащил с собой вторую рубашку, чтоб уж козырней не было! Что называется - не стареют душой ветераны...

Я с нежностью отношусь к Евтушенко. Искренность мало что извиняет, но его искренняя гражданственность 1970-х не выглядит сегодня глупой (я когда-то написал в "Огоньке" о том, как при Брежневе за стихи Евтушенко в городе Иваново таскали в КГБ, - могли бы и сегодня). Он крутой не потому, что в 1970-х собирал стадионы, а потому, что не рассыпался, когда стадионы исчезли. "У верблюда славы два горба", - как любит повторять Дима Дибров. Второй горб приподнимается островком из Стикса.

Я пишу это в Петербурге, а в Москве, в остатках моей библиотеки, лежат пара книжечек, которые я в 2007-м купил, а Евтушенко мне после съемки подписал.

А снег повалится, повалится,
И я прочту в его канве,
Что моя молодость повадится
Опять заглядывать ко мне...


Их тех 20 или 30 стихотворений, что переживут автора, у Евтушенко отчего-то много тех , где снег. А я вот сижу перед черным питерским окном, где черная морось, и который месяц около нуля, и снег, выпав, тут же тает, и флорентийская рубашка давно сношена, и еще один, приходивший к тебе на программу, ушел во тьму.
promo dimagubin march 23, 2016 11:38 34
Buy for 200 tokens
К самым важным в жизни вещам никто тебя не готовит. В СССР гигантская журнально-книжная индустрия готовила к первой любви, но она все равно случалась не с тем, не тогда и не там, - а вот уже к сексу не готовил никто. Это потом мы понимающе хмыкнем над Мариной Абрамович, в 65 лет на: «Как…