dimagubin (dimagubin) wrote,
dimagubin
dimagubin

Categories:

Обещанное про поколение родившихся в 1950-х: снова слопала глупая чушка

В понедельник на концерте памяти Курехина я испытывал разом и щемящую тоску по короткой эпохе свободы, бесстойлового гарцевания, и восторг от музыки (а кто его не испытывал, слушая тему из "Господина оформителя" или "Двух капитанов"?), и банальную грусть по андеграундному Ленинграду, и то странное чувство, которое ощутил в Александровском дворце при виде быта последних Романовых, которые даже полыхавшее за окном art nouveau могли впустить в интерьер лишь в размерах солонки или вазочкки: у-у-у! Они могли Серову, Шагалу или Малевичу дать интерьеры на откуп, а это милейшее семейство менеджеров среднего звена, по иронии судьбы поставленное управлять империей, покупало Клевера и молилось на посконную Русь, которая только в закупоренном уме менеджера среднего звена (и такой же руки) существует!..
А после концерта только это последнее чувство и осталось. Россия, эта вечная глупая чушка, в который раз отвергла все лучшее, что выбрасывалось вулканом при смене эпох, уткнувшись свиным рылом в калашный ряд всяких глазуновых-софроновых-шансоновых, которых освободил от запретов тот же взрыв. После революции глупой чушке не нужны были ни Малевич, ни Кандинский, ни Родченко, ни Эль Лисицкий - а после перестройки не нужны были ни Мамышев-Монро, ни Курехин, ни русский рок. Большой контраст с Францией, принявшей что импрессионистов, что фовистов - причем на уровне массового вкуса. Или с Австрией, принявший на уровне массового вкуса не только Климта (это мы приняли Климта: крррасива!), но Шиле и даже Кокошку.
Курехин - это, как минимум, наш Майкл Найман, но чтобы в тебе признали Наймана, нужно жить не в России. У нас и на трех живых гениев - Десятникова, Ханина, Каравайчука - всем плевать (ну, может, на Десятникова уже не так плевать, потому как его Большой театр ставил, наш ОТК перед Европой).
Ладно, вот обещанный еще в воскресенье текст про курехинское поколение и Курехина. Он вышел в день рождения Курехина на Snob.ru - там не изменили ни запятой, только название.
Но я оставляю свое.

КУРЕХИНУ НИКОГДА НЕ БУДЕТ 60

Доживи он – в понедельник, 16 июня 2014 года, Сергею Курехину исполнилось бы шестьдесят.
Мгновенно, неожиданно сгорев в возрасте 42 лет от саркомы сердца, он поверг в шок многих – а любили его многие, хотя и по абсолютно разным причинам. Но этот шок – ничто по сравнению с ужасом того выбора, который пришлось вскоре сделать тем из его поколения, этой воробьиной стаи (ликующим гимном которой стала его Sparrow Oratorium), что выпорхнула из-под сгнившей крыши советского курятника в конце 1980-х.
Ужас курятника был не в том, что курятник, и даже не в том, что гнилой, а в том, что всех – воробьев, кур, люд, лис, пес, свин – всех в стойло и под одну крышу.
А сбежавшие из курятника и были ликующей стаей, гарцующим табуном – Гребенщиков, Курехин, Цой, Шевчук с ДДТ, «Зоопарк», «АукцЫон» (вообще весь рок-клуб); Дебижев, Мамышев-Монро, Бугаев-Африка, Трахтенберг, Шолохов, Тимур Новиков, Ханин, хотя последний и жил особняком. Но вылет был общий! Во все небо! Все гении! Все знакомы! Все питерские и в Питере – в Москве в ту пору подобного не было ничего!
Как объяснить?
В 1987-м мы с Катей Шарымовой, дочерью историка Александра Шарымова и клубного промоутера, нью-йоркской эмигрантки Натальи Шарымовой попали на, кажется, первую ночную дискотеку в СССР. Ей отдали после полуночи ресторан «Нева» на Невском, где позже были Holliwoow Nights и Golden Dolls, а сейчас уже неважно что.
Зал был полон курсантиков-ментов, ориентированных хватать нарушителей. Навстречу нам прошел крашеный, даже не лохматый, а взорванный какой-то парень в пиджаке, увешанном медальками, как елка.
- Кто это, Кать? – спросил я, остолбенев.
- Сейчас узнаю… - она нырнула в темноту. – Говорят, какой-то Гаркуша!
Рванул жестко рок. Какой-то чувак на сцене спустил штаны вместе с трусами и, показав всем голую жопу, стал бросать в зал пригоршнями презервативы. Менты приросли к полу. Челюсти у них падали на пол и скакали, как мячики.
- Кто это, Кать?
- Сейчас… Говорят, какой-то Весёлкин…
У меня и сейчас перед глазами те менты, веселый Весёлкин и юный Гаркуша (оба, говорят, не умели петь, но какая, на фиг, разница – они умели выбивать из курятника труху!), - вот какое это было время, в которое в лазурь взмыла вся эта стая, где Курехин, безусловно, был одной из самых заметных птиц. Его «Поп-механика» была не столько новой музыкой, сколько новым воздухом, в котором и Ленин превращался в гриба, и три гриба удовлетворяли пять тысяч жаждущих кайфа.
Три блестящих фильма налиты до краев кровью и вином того времени: два соловьевских – «Асса» и «Черная роза, эмблема печали» и «Два капитана-2» Сережи Дебижева. В «Двух капитанах» БГ и Курехин в ролях двух капитанов, и две музыки переплетаются дивно, - как будто два матроса, подзуживая друг друга, лезут на скорость по двум канатам, и вот уже канаты перевиты.
Но смотреть эти фильмы я сейчас не могу: ком в горле, спазм, – ну, это как смотреть не про то, что было, а про то, как эту свободу просрали, разменяли, профукали. И не надо только про то, что накал революции быстро сходит на кал, и про то, что всякая революция порождает реакцию, и прочую пошлую чуть. Революция сдвигает пласт, вопрос – в какую сторону и что обнажится при сдвиге пласта. Курехин сдвигал его в сторону прорастания искусства вообще во все, во что только оно может прорастать: в стены, в людей, в площадь, в армию, в балаган. Я первый раз «Поп-механику» увидел в концертном зале «Ленинград». Кажется, в тот год, когда в гостинице «Ленинград» был пожар, выгорело три этажа, погибли люди, а Марина Влади, накинув на двери мокрые простыни, стояла на подоконнике и, не открывая окон, хладнокровно ждала, когда ее спасут пожарные… И директор гостиницы говорил печально, что надо $200 тысяч на ремонт (на что Валя Юмашев, тогда еще замглавреда «Огонька», но уже вхожий к Ельцину, сказал мне, что что-то больно мало. Это мы, скинувшись, сможем собрать, - и я думал, что он шутит, но он не шутил).
Так вот, в «Ленинграде» на сцене играл военно-морской оркестр, «Поп-механика» как бы подыгрывала, а Курехин даже не дирижировал, не управлял, а выпускал одного за другим на сцену живых кроликов. И, как во сне, было отчего-то ясно, что эти кролики и есть средство управления вообще всем. А потом сцена стала уходить под сцену, и оркестр стал тонуть в подземелье, как «Варяг» или «Стерегущий», а из-под потолка стал спускаться кокон из фольги, а в коконе был Эдуард Хиль… Это я и называю прорастанием музыки во все окружающее, и в сны в том числе, и прорастание снов в реальность в том числе, - и у тебя сносит крышу.
Жаль, если вас тогда не было с нами.
Потому что все было недолго.
И если смерти Майка Науменко или Цоя были в известной степени случайными, то смерть Курехина подводила черту эпохи, ибо пласт в целом сдвигался не в ту сторону, что Курехин двигал.
Когда Курехина хоронили, гроб стоял в съемочном павильоне «Ленфильма», и fin du siècle был еще не очевиден, слишком многое сбивало с толку. И дьявольски молодой курехинский лик (кто только не писал чушь по поводу сходства с Дорианом Греем – и я в том числе). И весь этот клубящийся, невероятный курехинский акционизм, с перформансами типа «Смерть девственницы», которые казались эпатажными, хотя эпатажа там не было ни фига, там было – веселая, легкая перестановка элементов, игра с переменой валентности материала. И эта курехинская тяга к соблазнителю, человеку-пауку Дугину с его четким определением отчуждения человека от продукта труда как от главной проблемы современного мира, - что и стреляло с первой страницы манифеста нацболов «Цели и задачи нашей революции», и попадало прямо в мозг (а не, как Земфире, в левую мышцу: сбиты прицелы. Но Земфира будет позже).
Все это был морок. И к Дугину тянулись, потому что Дугин был один из немногих образованных упорядочивателей хаоса, перетиральщик Цымбургского с его «Островом Россия», только упорядочивателей на манер паука в изолированной банке, - он соблазнил многих, потому что был близок и мягок, а какой-нибудь Тоффлер, действительно объясняющий, что происходит, был в Америке и его никто в Советском Союзе не знал.
Смерть Сергея Курехина физически ощутимо подводила черту под эпохой неопределенности, полифуркации, колоссальных последствий приложения даже малых усилий. Далее время «Элементов» кончилось, элементы стали застывать – в форме большой каки, и время игр и свободы закончилось.
Смерти Мамышева-Монро (дико: в бассейне на Бали), Трахтенберга (показательно: в эфире госрадиостанции «Маяк») были в этом смысле смертями отсроченными, но тоже смертями людей, которые противились не упорядочиванию эпохи до структуры, а форме структуры. Они были против строительства единого, усовершенствованного, вертикально управляемого птичника с евроремонтом для всех типов свободно поющих.
Курехин своей смертью избавил себя от выбора между тем, чтобы скурвиться, и тем, чтобы про тебя стали забывать.
Лучшие из доживших до сегодня – это как раз забытые, забывшие про деньги и про ремонт в собственном жилье.
Худшие скурвились, как скурвилась в целом страна на потреблении, на деньгах. Дело не в деньгах или не в желаниях что-то купить, - дело в том, что потребление есть вчерашняя цивилизация, именно из-за вчерашнести и трещащая по швам сегодня. Запад в развитии общества массового потребления зашел в тупик – просто потому, что природные ресурсы ограничены – и отчаянно ищет из него выходы, а мы в тупик идем.
Вот перспектива какого выбора Курехина ждала, но он избежал, и тем подвел черту, оставшись там, в лазури.
Понимаете, к тому моменту, когда в «Ассе» на финальных титрах Цой поет «Мы хотим перемен!», мальчик-бананан должен был уже быть убит старым героем в исполнении Говорухина, и старый герой должен быть убит молодой девочкой Друбич, мстящей за бананана, - и точка.
А когда мальчик-бананан счастливо объединяется с Говорухиным в служении тому, кого играет Говорухин, то есть тому, кто распределяет блага в обмен на подчинение, - это и есть жуть, помойка, отстой, ожившие мертвецы.
Веселкину, кстати, говорят, уже довольно давно по пьяни отрезало трамваем ноги, и он живет в Орле у какой-то сердобольной женщины.
Это вполне по канве обрусевшего Керуака, так что чуваку, можно сказать, повезло.
Subscribe
promo dimagubin march 23, 2016 11:38 38
Buy for 200 tokens
К самым важным в жизни вещам никто тебя не готовит. В СССР гигантская журнально-книжная индустрия готовила к первой любви, но она все равно случалась не с тем, не тогда и не там, - а вот уже к сексу не готовил никто. Это потом мы понимающе хмыкнем над Мариной Абрамович, в 65 лет на: «Как…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 20 comments