dimagubin (dimagubin) wrote,
dimagubin
dimagubin

Category:

День 7 ноября, красный день календаря. - "Огонек", Саша Иванов из Ad Marginem, Россия и левая идея.

Несмотря на кой-то хрен разгорожено-перегороженную 7 ноября Манежку, я вчера перемахнул через заборчик и благополучно провел семинар на журфаке, посоветовав студентам читать "Технику государственного переворота" Курцио Малапарте. Из которой следует, что 7 ноября 1917-го в России в России не было никакой социальной революции, но был устроенный игнорировавшим предпосылки для революции товарищем Троцким государственный переворот. Да и тот случился днем ранее, когда техники Троцкого взяли в свои руки то, на чем держится современная власть: связь, энергопоставки, водоснабжение, коммуникации. В принципе, Зимний можно было уже и не брать.
Как разумно заметил Саша Иванов, глава издательства Ad Marginem, Малапарте - это правый, который лучше всего объяснил левую идею. Интервью с Ивановым только что вышло в "Огоньке".
открыть материал ...
"Левая идея — идея антисобственности"
// Дмитрий Губин беседует с Александром Ивановым
В преддверии 95-й годовщины октябрьских событий 1917 года обозреватель "Огонька" поговорил с философом и главой издательства Ad Marginem Александром Ивановым о судьбе современной левой идеи в России
открыть материал…
Поскольку интервью было большим и в бумажный разворот влезать никак не хотело, пострадали крррасоты стиля. Вылетело, например, прекрасное слово "жопа", с которого я начинаю разговор.
Восстанавливаю справедливость ниже.
Студенты журфаков могут обратить внимание, что это т.н. "интервью в рамочке" - по большому счету, единственный интересный вид интервью. Пиэса.
О том, как превращать скучнейший и сквернейший жанр интервью в пьесу, я буду говорить на своем мастер-классе в Питере в субботу 10 ноября, в 14 часов в книжном магазине "Борхес" на 5-м этаже конверсии "Ткачи" (Обводный, 60). (Но вам, скорее всего, туда пройти не удастся, потому как у вас нет 300 рублей на билет для взрослого. Держу пари, и 100 рублей на билет для студентов журфака нет! Не говоря уж про билет до Петербурга...)
Так что читайте бесплатно интервью с Ивановым. Вот полный вариант.

НЕКОТОРЫЕ ХОДЯТ НАЛЕВО

В преддверии 95-й годовщины октябрьских событий обозреватель «Огонька» Дмитрий Губин поговорил с главой интеллектуального издательства Ad Marginem Александром Ивановым о судьбе современной левой идеи в России.

Полдень. Один из «Жан-Жаков», разбросанных по Москве – где любой посетитель вправе рассчитывать и на капучино, и на шмон ОМОНа (оглядываясь – нет ли за соседним столиком Немцова или Пархоменко). По-московски модное место: с хипстерской атмосферой и никакой едой. Обозреватель «Огонька», испытывая неловкость за отсутствие айпэда, достает траченный жизнью ноутбук, и, запыхавшись, после «привет!» начинает разговор.

Губин. У нас, Саш, жопа какая-то с левой идеей. Для одних левый - это Зюганов с красной гвоздикой. А хипстеры полагают леваком Бегбедера, который понюхал кокаин с капота чужого «мерседеса», отсидел за это день в тюряге - и написал роман, как буржуазное государство его подавило...

При фамилиях «Зюганов» и «Бегбедер» плотно сбитый, вообще неуловимо боксерский кандидат философских наук Иванов морщится от искренней боли.

Губин. …Ну, хорошо, продвинутые леваком считают не болтуна Бегбедера, а мизантропа Уэльбека.

Иванов оттаивает.

Иванов. А что? Уэльбек времен «Элементарных частиц» – вполне себе левоориентированный писатель. Мне, девушка, латте, пожалуйста. Ты что будешь?

Губин. Вот ты мне и объясни: почему левацкая идея, перевернувшая полмира век назад, сегодня стала латентной… И мне латте тоже, пожалуйста!.. И еще пирог с грибами… Латентной настолько, что попробуй ее определи!

Иванов. Левая идея связана с интеллектуальной традицией материализма, когда все существующее рассматривается через призму имманентного опыта, без разделения на внутреннее и внешнее, сознание и тело. Вот у Жюльена Ламетри, французского философа XVIII века, был такой текст, «Человек-машина»… Левая идея понимает социум, человека как часть неких материальных процессов, связанных с понятиями массы, силы, энергии и так далее. В этом смысле она про этику, а не про мораль. До того, как левая идея сформировалась в виде политического концепта, она существовала как умонастроение. Как этическое понятие, имеющее дело скорее с нравами, привычками, интонациями, чем с устанавливаемыми внешним образом границами – моральными, политическими, или идейными. Это понятно?

Губин. Разумеется. Я потом сокращу, но слово «имманентный» ты за минуту произнес одиннадцать раз. Надеюсь, мы доберемся до Маркса или до марксиста Жижека, который недавно читал в Москве лекциями, и там была толпа молодежи…

Иванов. Все это близко. У одного из мощнейших мыслителей и художников XX века, Пазолини, есть текст, написанный после событий 1968 года в Италии. Он пишет, что современные коммунисты – а вот к ним-то как раз и относится Геннадий Андреевич Зюганов – это любители литот и двубортных пиджаков. Литота, как известно – это троп в литературе, резкое уменьшение предмета, когда человек становится размером с блюдце. А также смягчающая форма высказывания, когда ты не говоришь, например, что человек врет, но что он, по-видимому, не договаривает всей правды.

Губин. Ну, это те, кто во Франции называются Gauche Caviar, «икорные левые»…

Иванов. Да какие там кавьярные левые, в двубортных-то пиджаках... С французскими левыми приключилась другая история: они вошли в бюрократические структуры, сохранив левую риторику, но утратив левую этику. Сила Зюганова в том, что антропологически он совпадает с типом крепкого коммунистического бюрократа 1970-х. Старшее поколение именно так себе представляет вождей... Но я думаю, Зюганов – не та мишень, в которую надо попасть, чтобы критиковать левую идею… Спасибо, девушка… (Отпивая латте). У Пазолини главным личным открытием 1968 года, когда на его глазах студентов Римского университета блокировала полиция, причем студенты были детьми буржуа, а полицейские – простыми крестьянскими парнями с юга Италии, - так вот, открытием для него было, что полицейские  оказались ему по-человечески ближе, чем студенты. А это и есть левое настроение.



Которое идет поперек идеологических клише, что вот это, мол, друзья, потому что у них правильные лозунги, а это враги, потому что они агенты власти. Пазолини своим странным  выбором  говорит: полицейские –  жертвы власти. И вызывают сочувствие. Вот это и есть левое настроение. Которое создает базу для последующих политических демаркаций. И это довольно тонкая вещь, которую имеет смысл обсуждать, чтобы понять левую идею как таковую.

Губин (откусывая пирог). Ммм… запишу… ммм… твой… ммм… ответ как шпаргалку для экзамена… ммм… по обществоведению…

Иванов. Да тут довольно просто все. Речь идет о теплоте и близости, а не об изолированном от интонации содержании слов...

Губин. Тогда определи левую идею так, чтобы понял даже ризеншнауцер. Или семиклассница. (В сторону) Что нередко одно и то же…

Иванов. Левая идея – это повышенная чувствительность к социальной несправедливости. Будь ты тысячу раз правым, но если вдруг у тебя возникает сочувствие к обездоленным… Это потом ты будешь объяснять, что бедные сами виноваты, что они не хотят работать… Но если у тебя возникает неконтролируемое сочувствие к ним – считай, что ты попал в левый спектр. Эта пушкинская милость к падшим, это нежелание действовать в логике успеха… Если у тебя есть хотя бы крошечный шанс не влипнуть в эту логику,  – ты на левой территории. И после этого уже можно говорить о практике и об идеях.

Музыка в «Жан-Жаке» усиливается, и чтобы перекричать древний хит Далиды «Все слова, слова», приходится повышать голос.

Губин. Основная претензия к левакам! состоит в том! что вот вы очень здорово критикуете! общество потребления… (отпивает кофе)

Иванов (тоже пытаясь перекричать). …но ничего не предлагаете взамен!

Губин. Я бы сформулировал так: «А когда действуете, то уж лучше бы вы бездействовали»!

Иванов. И часто это справедливый упрек. Но здесь я отступаю от левой идеологии, какой она была в классическом марксизме, и предлагаю понять, что левая идея  не про счастливое будущее, а про то, что уже есть сегодня в виде локальных практик и опытов. Вообще то, чего мы хотим, всегда уже есть. Есть тип отношений между людьми, которые разделяют некие идеи на чувственным уровне. Есть между ними близость эмоциональная. Когда люди собираются на #окупайабай или #occupywallstreet, у них уже есть счастливое чувство общности. То есть, грубо говоря, ответ левых на вопрос «Что вы предлагаете взамен?» таков: «Мы предлагаем взамен тот тип отношений, который мы уже построили между собой, когда нечто общее, некая коллективная ценность и есть то, что гармонизирует нашу жизнь. Общее пространство города, двора. Практики солидарности. То, что нас не разъединяет, а соединяет».

Далиду сменяет Башле с хитом из фильма «Эммануэль»: «Мелодию любви поет сердце…».

Губин (приступая ко второму куску пирога). Мммм… Тогда Сергей Капков, реконструировавший Парк Горького, - левак. А детский праздник на лужайке перед домом  – это теперь не правая идея, а левая? Ммм!.. Вот удивительная в московских харчевнях вещь – вроде и съедобно все, а вспомнить ничего…

Иванов (раздраженно). Мне кажется, ты пытаешься частное пространство выдать за общее. Я говорю не о зоне отдыха, а о пространстве жизни вообще.  Где нет ранжирования на территорию частной жизни, публичной жизни, на пространство отдыха или работы. На руинах Эфеса или Микен, да и вообще любого  античного города видно, насколько мало было частное пространство древнего грека. Его дом  – это просто клетушка  размером с современную кухню.  Он там только спал, а вся его жизнь проходила в публичном пространстве. Почему древние греки – это самый политический народ? Именно потому, что частное пространство играло для них незначительную роль.  Даже туалет там был общественный. Есть знаменитая история, когда к Гераклиту приходят ходоки, чтобы познакомиться с его учением, а он в это время сидит в общественным туалете, где эфесяне, приподнимая тоги, справляют нужду и одновременно беседуют друг с другом. Объединение рынка, пространства учебы, пространства для споров, для голосования. Мы просто не всегда осознаем, что политическое – это то, что принадлежит всем. Понимаешь? А ты приводишь примеры по сути частных пространств. Там везде свой хозяин, у него свой лейбл, свой интерес, будь то выставка или хипстерская движуха…

Губин. То есть левая идея – это идея общности.

Иванов. Конечно. Это идея антисобственности. Левая идея потому и испытала у нас чудовищный кризис, что 1990-е были годами приватизации в самом широком смысле слова. Даже при Брежневе все уже начинало превращаться в набор частных жизней, где у каждого своя кухня и румынская «стенка». А в 1990-х частными становились огромные техногенные пространства, по сравнению с которыми  яхты и особняки – просто мелочь. Идея частного стала доминирующей, а на фоне этого шла вторичная борьба за отмену несправедливой приватизации… Но частное всегда несправедливо. Частное всегда расширяет территорию несправедливости.

Губин (задумчиво осматривая внутренность «Жан-Жака»). Помнишь, в свое время масса ярких людей, начиная с Курехина и Лимонова, купились на Дугина? Даже не на евразийство, а на то, что написано в «Целях и задачах нашей революции»: человек сегодня отчужден от результата труда… Скажи: вот Дугин, или умерший Цымбурский, или здравствующий Проханов, - они как? Наши левые?

Иванов (официантке) Еще эспрессо, пожалуйста... Они никакие не левые, конечно. Они представители  имперского сознания. Эта имперская компонента советской версии коммунизма спутала все карты. Сталинско-брежневский империализм, одетый в левую риторику. Концептуально сегодняшний бытовой сталинизм, который проявляется и у людей рефлексирующих, но излишне эмоциональных, например, у Прилепина, – это извращенная форма антикапитализма. Ведь даже фашизм был реакцией на капитализм.  И такие  реакционные формы антикапитализма  очень опасны.  Хотя я не за то, чтобы быть левым пуристом. Левая практика связана с недемаркационным опытом, опытом объединения в большей степени,  чем  разъединения. Просто левая идея фокусируется не на том, что судьба несправедлива к человеку, а на том, что к нему несправедлив этот общественный строй.  Ведь сегодня многие попросту исключены из планирования будущего. Как исключена из планирования городской жизни огромная армия гастарбайтеров. Для них не строится ни школ, ни национально-культурных центров, ни центров реабилитации, хотя они находятся в дикой депрессии от столкновения с другой культурой. На них смотрят просто как на дешевую рабочую силу. Так позиционирует себя не только капитализм, но и городская власть, которая ему служит.

Губин. Тогда получается, что цивилизация Запада куда более левая, чем наша.

Иванов. Здесь можно говорить об отдельных странах – скажем, Швеции или Германии. В Германии серьезная проблема с адаптацией турок, когда еще в 70-х годы в Германию эмигрировали самые консервативные анатолийские крестьяне. Религиозные, очень фанатичные люди, с заскорузлым провинциальным сознанием, которые были готовы убивать свох дочерей, если они не следуют их обрядам … Но немцы все-таки пытаются решить эти проблемы. В Берлине, в Кройцберге, например, есть Центр Анатолийской культуры.

Губин (вскидывая бровь на песню французского армянина Азнавура). Какой вид может принять левая идея для офисного планктона? Что она ему может дать?

Иванов. Человек как офисный работник – это бледная абстракция. Он ведь еще и гражданин, горожанин. А его гражданская функция сведена сегодня к минимуму. Но если говорить о ее элементарном расширении на уровне двора или города, то он будет стоять перед выбором. Либо кричать «черные понаехали» – либо думать, что ему говорить детям, в классе которых много детей гастарбайтеров. Как ему относиться к нищим, к бомжам, к исключенным из стратегии успеха людям? Продолжать закрывать глаза, выстраивая искусственный коридор жизни – или принять это как часть жизни?

Губин. Ну, и как эту другую, непонятную, пугающую жизнь принимать?

Иванов. А тут не должно быть сюсюканья. Это жесткие проблемы. Приехали люди с другой культурой, часто криминализирующие городскую среду. Это огромная работа на десятилетия. Развитие гражданской сферы. Это практики автономии и самоуправляемости. Понятные постсоветскому человеку, например, по опыту обустройства дачных поселков. Мы с женой недавно купили крестьянский дом в Тверской области. Это деревня, в которой давно не осталось коренных жителей, а поэтому для местного начальства она просто отсутствует. Если что – «скорая» туда не приедет, дороги там нет... И люди начинают самоорганизовываться.

Губин. Скажи, а как быть с марксистской идеей? Которая говорит не о дачных поселках, а о классах и социальной революции?

Иванов. А неплохо бы знать, кроме общих мест, которые ты упомянул, что есть различные ответвления и рукава левой идеи. Кроме Ленина и Каутского, были еще и Роза Люксембург, и Антонио Грамши, и Вальтер Беньямин, и Теодор Адорно. Были и есть сейчас живые процессы в левой мысли. А не спрессовавшиеся представления вроде «левой идеи для чайников». Коммунизм – это Гераклитов поток. У Готфрида Лейбница есть такой любимый образ: вот мы слышим шум морской волны. Но на самом деле мы слышим звук каждой капли. И нужно прислушаться, чтобы услышать, что в каждой волне есть мельчайшие крупицы,  монады различий, движений, сомнений, оппортунизмов. Левая идея против жестких фиксаций идентичности. «Я, белый мужчина, русский, живущий в Москве…» Маркс как-то сказал: «Слава богу, я не марксист!»

Музыка снова усиливается. Какой-то невозможно советский французский хит, типа Мирей Матье. Иванов взрывается.

Иванов. В тебе вообще говорит такой бытовой платоник, который идею воспринимает не как поток, не как систему выявления различий через повторение и возвращение, а как контур. Неверно поставлен сам вопрос.

Губин (тоже морщась). А как надо?

Иванов. Ну, например, так: как правильно читать  Маркса? Потому что Маркса надо читать не так, как Канта. У Маркса важно открытие феномена социально-экономического бессознательного. Или, как он пишет в первом томе «Капитала», «они не осознают этого, но они это делают». Он как бы вывел за скобки оценки и идеологии, которыми люди пытаются оправдывать  свои поступки. Это как с девушкой на первом свидании: если ты находишься в состоянии входа во влюбленность, важно не содержание разговора, а мимика, интонация, то есть как девушка на тебя подсознательно реагирует. Маркс в «18 брюмера Луи Бонапарта» именно таким способом описывает, как выглядит настоящая революционная ситуация: взвинченными становятся разговоры на улицах, напряженной толпа на площадях… Он предложил посмотреть на общество так, как если бы оно функционировало на автоматическом уровне – через экономические привычки, нравы. «Немецкую идеологию» у Маркса неплохо почитать или «Критику Готской программы», где он дает оргиастическое определение коммунизма через образ льющихся потоком общественных благ...

Губин (поглядывая на часы под Джо Дассена , - «Если бы тебя не было, как бы мог быть я?»)). Извини, Саша, мне надо бежать. Давай под занавес: три книги, которые важно прочесть с точки зрения понимания левой идеи?

Иванов (с таким видом, как если бы ему предложили написать для «Плейбоя» текст «Три способа соблазнить девушку, не выходя из «Жан-Жака»). Да миллион книг.  «Тюремные тетради» Антонио Грамши. Там есть очень важная идея, которая у него получает название гегемонии, когда для влияния не обязательно обладать властью политической. Но когда ты организуешь влияние своих идей просто как типа дискурса, принятого и практикуемого большинством. Когда, например, становится неприличным пренебрежительно отзываться, не знаю, о геях или лесбиянках. Или об ином цвете кожи. Когда неполитическим образом устанавливаются твои правила… Есть короткий, очень сложный и важный текст Вальтера Беньямина «О понятии истории». Где он говорит, что то, что мы называем классовой борьбой, происходит в том числе на территории воспоминаний. Идет борьба за тип отношения к прошлому. Например, вся телевизионная деятельность Николая Сванидзе – это борьба на территории наших воспоминаний, прямая атака на воспоминания. Где он, к сожалению, при выборе дискурса не учитывает, что история – это очень личностная и болезненная проблема, которая касается его самого, а не тех, кого он показывает на экране.  В итоге многими он воспринимается  как полостной хирург, который отказал пациенту в терапии, как тяжело заболевший врач, не могущий диагностировать себя самого.

Губин. Девушка!.. Счет, пожалуйста. (Иванов достает кошелек). Ты с ума сошел! Это же я тебя пригласил! Последнее, кратко: в чем самый ценный урок русских революций прошлого века?

Иванов. Самое ценное – это самоорганизация в виде Советов. Вот это главное позитивное изобретение русской революции. Пусть потом она  превратилась в формальную ерунду. Идем?

Эдит Пиаф невыносимо громко поет, что она ни о чем не жалеет. Опускается занавес Москвы: голые деревья на бульваре, «Жан-Жак», здание администрации президента и навсегда застывшие в пробке автомобили



Subscribe

Recent Posts from This Journal

promo dimagubin март 23, 2016 11:38 37
Buy for 200 tokens
К самым важным в жизни вещам никто тебя не готовит. В СССР гигантская журнально-книжная индустрия готовила к первой любви, но она все равно случалась не с тем, не тогда и не там, - а вот уже к сексу не готовил никто. Это потом мы понимающе хмыкнем над Мариной Абрамович, в 65 лет на: «Как…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 15 comments

Recent Posts from This Journal